site map - карта сайта 

Александр Шкляев
публикации - > Гердоведение

Герд и гердоведение (1920-1950-е  годы)

После XX съезда КПСС благодаря исследованиям ученых история удмуртской литературы представляется нам во все более полном объеме, и на ее фоне во весь рост встает фигура основоположника удмуртской поэзии, талантливого этнографа, фольклориста и общественного деятеля К- Герда. Причем личность и творчество Герда таковы, что чем больше о нем пишут, тем больше проблем открывается перед нами. Очевидно, что в нашем литературоведении обозначается целый раздел, который по аналогии с разделами литературоведения других автономных республик (куратоведение, чавайноведение), можно бы назвать гердоведе-нием. Тем более что уже внутри этого раздела намечается специализация: национальное и интернациональное в творчестве Герда; лирическая система Герда; Герд и фольклористика; Герд и театр; Герд и педагогика; Герд и журналистика; Герд и литература народов СССР; Герд и этнография; Герд и краеведение и т. д. Разносторонность интересов и таланта Герда дают возможность подключаться к исследованиям его жизни и творчества самым разным ученым. Предстоит розыск новых материалов и документов, издание сборников и собрания сочинений, большая текстологическая работа. Вместе с тем мы еще до сих пор сталкиваемся с мнением, что не слишком ли много мы занимаемся Гердом, что с ним будто бы еще не все ясно. Очень мало сделано пока для изучения и пропаганды самого творчества Герда и увековечения его памяти. Нет-нет да и дают о себе знать те вульгарно-социологические истолкования творчества поэта, которые были присущи 20—50-м годам. В 30—50-е годы, после его ареста и до его реабилитации, не было возможности заниматься Гердом, и те, кто писал об истории литературы, обходился или умолчанием ', или дежурными обвинениями в адрес какого-то буржуазно-националистического течения, якобы возглавлявшегося Гердом2, или грозными обличениями, рассчитанными на освидетельствование политической благонамеренности самого пишущего 3. В 60—70-е годы, когда уже
28
шло интенсивное изучение творчества Герда, можно было еще услышать, что Герд реабилитирован как гражданин, но не как поэт. Такое мнение, особенно если оно высказывалось руководящим работником, сдерживало исследования, мешало публикации материалов. Поэтому взятый в начале 60-х годов темп осмысления творчества поэта был сбавлен, в литературоведении и критике углублялся застой. «История удмуртской литературы»,' начатая в 70-е годы, создавалась 15—18 лет. Было и в 70-е поды сделано немало, но в целом можно было достигнуть большего. Тогда, прежде чем писать о творческих поисках Герда, надо было писать о его ошибках. Вспомним, как сдержанно и бедно было отмечено 80-летие Герда. В той обстановке, говоря о Герде, мы еще стыдливо умалчивали о методах критики, которой подвергался Герд, и о том преступлении, которое было совершено против его личности. Сегодня в обстановке гласности стоит' оглянуться и разобраться в том, о чем писали в 20-е и последующие годы, разобраться в природе той критики, которая существовала в те годы 4. Конечно, и тогда кто-то подключался к вульгарно-социологической критике из соображений карьеризма, зависти, но я все же не склонен объяснять критические статьи только личными чувствами тех или иных авторов. Когда М. Коновалов в 30-е годы называл творчество Герда буржуазно-националистическим, он в это искренне верил; когда Н. Кралина в 50-е годы причисляла его к представителям «искусства для искусства», она, вероятно, в этом также была убеждена. Во всяком случае в выступлениях 20—50-х годов есть своя логика. Каковы же гносеологические и социальные корни логики, которая определяла тон критики Герда? В начале 30-х годов в печати появился ряд статей, подписанных целыми коллективами. В статье «Против буржуазной идеологии» Я. Ильин, В. Данилов, С. Жуйков, В. Шатров^обвиняли Герда в том, что «новую жизнь» в стихотворении «Буран в деревне» он видит в образах «ружейного дула» («Выль улонэз, «выль культураез», оло, пычал гумы кадь адзе») 5. Т. Архипов, Г. Медведев, М. Коновалов, П. Федоров и В. Батуев упрекали Герда в том, что новую жизнь он сравнивает с ветром, а ветер, дескать, приходит и с запада, и с востока; сравнивает со снегом, а снег падает и тает, значит, он хочет сказать, что новая жизнь как ветер или снег: придет и уйдет («выль улонлэсь гуртэ пыремзэ со тблэн чошатыса гожтэ», «тол нош туннэ шунды жужан паласен шукке, чуказеяз нош шунды пуксён паласен», «выль улонэз лымыен чошатыса жоген ик со шуналоз шуса Герд оске») 6.
Критика столкнулась с оригинальным и смелым замыслом поэта (настолько смелым, что он оказывается понятым и разъясненным только в контексте нашего времени) и истолковала его по-своему. Обратимся к этому произведению.
В конце 20-х годов Герд друг за другом создает несколько стихотворений, которые можно рассматривать в едином цикле.
«Старая жизнь» — 7 ноября 1929 г.
«В деревне буран» — 25 января 1930 г.
«Песня бригадира» — ...апреля 1930 г.
«Ячейка ВКП(б)» —22 ноября 1930 г.
Тема этого цикла — также борьба нового со старым. Но это именно борьба, а не простое противопоставление и сопоставление. Наибольшего напряжения эта борьба достигает в стихотворении «Буран в деревне». Здесь впервые приход нового, разворачивание революции видятся Герду как непримиримая схватка враждебных сил и потому она воплощается как буран, безжалостно сметающий все старое, и как ветер, приносящий новое. Ветер не раз встречался в поэзии Герда и раньше. Но это был едва слышимый, ласковый или просто злой ветер. Он играл во ржи как гусляр на гуслях, раскачивал черемуху, помогал подыматься выше качелям или же был просто злым ветром из той страны Уйшора — Пиментолы, с которой сражалась Калевала. В двадцатые годы ветер в поэзии Герда набирает все большую силу и превращается в пургу. В динамике этого образа отразилось, как нам кажется, становление политических взглядов Герда. До сих пор классовая борьба воспринималась поэтом умозрительно или во всяком случае меньше всего она связывалась с общественными процессами внутри своего народа.
Пурга в стихотворении Герда такая же как и у Блока: снежная, космическая. На ее пути старая темная жизнь. Она прежде всего страшна этой старой жизни, которая «визжит», «воет, голову к небу подняв», а «буран острым ножом рвет ее лохматую кожу и бросает оземь». Старая жизнь лишь сравнивается с лохматым зверем. Но и это сравнение вызывает в памяти «паршивого пса» из «Двенадцати» Блока. В стихотворении «Старая жизнь» старое уподоблено черному упырю (убиру), который держит новое за хвост и не хочет пускать, чтобы то шло вперед. Старая жизнь, горе и беды, которые теперь сравниваются с лохматым зверем, тоже встречались у Герда. Но сами по себе они были пассивны, без воли к сопротивлению. Так, герой поэмы «Завод» зашивает это вековое горе деревни в мешок и по пути в город топит в озере. Даже в дни гражданской войны, когда поэт, казалось бы, непосредственно отражал классовую борьбу в своих стихах, стихи его носили несколько пацифистский характер. И вот зло выступает теперь в новой форме:
Как черный убир, старая жизнь позади стоит,
Ёцепилась в хвост и не хочет пускать
вперед... Тихий
шепот ее слышит
чуткое ухо: «Ну, не оставляй... Ну не гони меня!» Веревкой
старых обычаев Хочет
он ноги
стреножить: «Ну, что дает новая жизнь
тебе?» Убаюкивает и
потихоньку стыдит
сама.
Оглядываюсь назад: а позади
страшно. Полночи самой
темнее
эта старая
жизнь. Подстрочный перевод
Старая жизнь оказывается хитрой, приспособляющейся, играющей на добрых чувствах. Она не только вовне, но и внутри самого героя, в его сознании, и тянет его назад. Вот почему она представляется вцепившейся собакой. Как заметил А. Турков, сам образ пса у Блока восходит к образу пса из «Фауста» Гёте. «Речь идет о псе, увязавшемся за Фаустом во время его прогулки, в котором ученый сразу заподозрил оборотня... Попав в комнату, пес стал расти на глазах и после заклинаний превратился в дьявола Мефистофеля, который порывается помешать дерзаниям человека-творца «вырваться на свет... из лжи окружной»7. Возможно, сам того не замечая, Герд подключал удмуртскую литературу к образам мировой литературы.
Пурга, метущая по деревне, выглядит как возмездие. И в ней пока не видно идущих. Автору кажется только, что свистят пули, сверкает ружье, потом только слышится «Марш Буденного»: «Мы красная кавалерия, и про нас былинники речистые ведут рассказ». Цитата эта отделяет первую часть стихотворения, в которой изображается разгул стихии, от второй, где говорится уже о мерной поступи сотен и тысяч людей. Однако на вопрос: «кто идет?»—
31
автор не дает сразу четкого ответа. Ему сначала видится нечто сюрреалистическое: то ли народ, то ли снег, то ли ель, то ли сверкающее дуло ружья, то ли сосна. Решительно ничего не понять. Все смешалось. Только потом Герд определенно говорит, что с песней идет в деревню новое. Но что же означает эта смутная картина, за которую не раз подвергался критике поэт? Наверное, здесь выразились настороженность, тревожное предчувствие поэтом будущего. Отстаивая и воспевая новое, Герд всегда находился в тревоге, а не сметет ли это новое заодно со старым и возможность для малого народа оставаться самим собой, не слишком ли будет жестоко это новое к деревне, а стало быть, и к целому народу. Ведь деревня и соотносилась со всем народом, потому что удмуртский народ почти весь пока состоял из крестьянства.
Если рассматривать произведения Герда рубежа 20—30-х годов в их совокупности, то мы увидим, что в этой пурге идущими с маршем Буденного могли быть бригадиры, ибо в написанном буквально через два месяца стихотворении «Песня бригадиров» автор призывает бригадиров «сжечь старую деревню» и говорит, что бригадиры сегодня здесь, а завтра — там. Где там? Наверное, в деревне. Конечно, Герд призывает не буквально сжечь деревню, а раздуть в деревне пожар революции. Это — метафора, которая опять же идет скорее всего от «Двенадцати».
Еще один пример. В канун первого съезда ВУАРП (УдАПП) в самом конце 1929 года шесть удмуртских литераторов (М. Кель-дов, А. Эрик, М. Баженова, И. Курбатов, Т. Шмаков, Н. Владимиров) выступили со своей «платформой» и заявили о своем выходе из организации, копирующей рапповские лозунги. Но после критики отколовшихся от ВУАРП литераторов, хотя в их заявлении было очень много верного, Т. Шмаков и Н. Владимиров тут же раскаялись, а после конференции с просьбой снова принять в ассоциацию подал заявление и И. Курбатов. Он тоже безоговорочно признавал свои «ошибки». Герд, видя такое непостоянство, выступил против со стихотворением «Айшон» (айшон —старинный головной убор удмуртской женщины), в котором с явным намеком на автора—Курбатова, ¦—выступавшего под псевдонимом И. Айшон, создал образ тети Жага, жившей весь век с верой в жизнь на том свете (И. Курбатов в 1926 году опубликовал рассказ «На том свете»), всю жизнь ошибавшейся и умершей несчастной и нищей8. М. Петров, используя стихотворение Герда в своих полемических целях, проигнорировал его конкертный замысел и обвинил Герда в воспевании старины 9 вместо того, чтобы разъяснить смысл произведения. По существу, объективная основа и «Бурана в деревне», и «Айшона», и многих других произведений Герда была истолкована грубо и тенденциозно. Вульгарно-социологическая критика под видом того, что хотела формировать у Герда
марксистско-ленинское мировоззрение, отсекала у его поэзии все то живое, своеобразное, индивидуальное, без чего не может состояться поэзия, а если это своеобразие все же замечалось, то приписывалось чуждое ему содержание. Вот почему такая критика только отпугивала от себя талантливого поэта. Сводя метод к одной лишь умозрительно понятой идеологии, вульгарная критика не признавала ни философской, ни пейзажной, ни любовной лирики. Противопоставляя народное и революционное, один из представителей такой критики писал: «Герд — знаток удмуртской мифологии и фольклора. Он собрал и обработал огромное количество народных песен. Народные мотивы в творчестве Герда занимают главное место. Герд писал и революционные стихи, однако последние в художественном отношении не представляют собой ценности» 10. Истоками такого подхода к творчеству Герда были, вероятно, не только недоброжелательность и заранее поставленная цель скомпрометировать поэта, но и те представления о соотношении искусства и действительности, сознания и материи, которые опирались на махистскую теорию отражения. Нездоровая обстановка в литературных кругах, вызванная поиском классовых врагов, с одной стороны, толкала критиков на поиски вредных намерений и игнорирование замысла художника, объективной основы текста; с другой стороны, удобная для усвоения простенькая теория махистского толка давала литераторам, не имеющим научной подготовки, возможность доказывать свои узко-прагматические задачи. Связь между искусством и действительностью трактовалась слишком прямолинейно. Отрицались специфические особенности искусства, и на искусство грубо накладывались законы самой действительности. Отсюда проистекал призыв ударников в литературу, призывы отразить производственный буксир, борьбу за производительность труда и новые производственные отношения. Отсюда и берет свои истоки стремление поддерживать литературу производственной фактостенографии, в частности, рассказы и очерки С. Загребина, М. Бехтерева. Все функции искусства сводились к агитации и пропаганде, в результате оказывались непонятыми прежде всего те произведения, которые несли на себе печать пересоздания жизни, особенно романтические произведения, в которых усилены условные средства изображения, найдены самобытные формы выражения. Именно поэтому А. Бутолину в таких стихах видятся «мистика», «реакционная романтика», «формализм». («...Бырись класслэн поэзияз условность котьмарзэ вормыны кут-ске, формализм потэ Гердлэн сонетъёс, триолетъёс но мызон, «летъёсын» выремез»)11. Как пишут современные исследователи, «истинное творчество немыслимо без сообразования с закономерностями природы и общества, но в то же время оно немыслимо при «рабском» абсолютном их приложении» 12. Критики изУдАППа
были бессильны это понять, й они теряли силу проникновения в специфику искусства, подкрепляя свою групповую позицию наклеиванием политических ярлыков. Не утруждая себя какими-либо серьезными аргументами, Герда и так называемых гердов-цев М. Коновалов назвал «открытой интервенционистской агентурой финляндского фашизма» 13, Я. Ильина — «идеалистом-двурушником» 14, Т. Архипова —- гердовцем 15, сборники Герда «Гусляр» и «Ступени» то «кулацкой литературой» 16, то «гнилостно-националистическими книгами» 17. «У всех буржуазных националистов национальная форма является методом защиты удмуртского кулачества, контрреволюционного «кенеша», культивирования старого, гнилого быта, защиты языка «кенеша», стремления восстановить язык старых молитвенных текстов, язык михеевского молитвенника,— писал М. Коновалов.— Все произведения Герда, Горохова, Яковлева, Тимашева, Векшина, Ильина и других с начала до, конца проникнуты духом против нового» 18. Вульгарно-социологическая критика игнорировала талант писателя, и ее представители были уверены, что одной выучкой можно создать художественные произведения. Отсюда и проистекала уверенность, что из ударников производства можно выковать пролетарских писателей. В статьях своих М. Коновалов опорой новой литературы часто называет Еремеева как бывшего батрака, Дядюкова как бывшего бедняка и бойца, Баранова как ударника. Дядюков с Барановым, утверждает М. Коновалов, еще слабо знают марксистско-ленинскую теорию, поэтому (обратите внимание: поэтому.— А. Ш.) отстают от темпов социалистического строительства. Критик призывает их учиться, а чтобы они учились, считает, что на них следует оказать общественное воздействие. («Дядюковен Баранов марксистско-ленинской теориез ляб тодо на. Соин ик социализме лэсьтйськонлэн жоглыкъёсызлэсь ас гожъяназы, ас худо-жествоязы бёре кылё. Веранэз бвбл, та эшъёслэн будэмзы вань. Тырмыт бвол- Соин ик критикалы дышетоно таосыз. Соос мед дышетскозы шуыса, общественной воздействие лэсьтоно») 19. Игнорирование таланта, познавательной силы художественного творчества, народности уже признанных произведений оправдывало призывы свергать таланты, заменять их новоявленными, объявлять их врагами и т. д. Так некто Кылзйсь (букв.: Слушатель) писал, имея в виду ставшие народными песни на стихи Герда «Летним вечером» («Гужем жытэ») и М. Ильина «На горе» («Гурезь йылын»), что «радиокомитет все еще популяризирует контрреволюционный национализм» 20.
Логика критических суждений, основанных на примитивности понимания связей между искусством и действительностью, на сведении сознания к механическому отражению действительности, естественно, не могла удовлетворить Герда. М. Коновалов пишет,
34
Что Герд на самопроверке не признал никакой критики, что даже письмо И. Наговицына он считает мелочью, что в Удмуртской области, как он считает, нет еще критика, который мог бы его оценить21. Критики Герда считали, что творческий процесс носит сугубо рационалистический характер, и, приписывая поэту те или иные ошибки, они считали их сознательно совершенными. В конечном счете все художественное творчество они сводили к механическому отражению действительности: казались ненужными никакие особые традиционные жанры (отсюда упреки А. Бутоли-на в адрес Герда, что он пишет сонеты, триолеты и всякие «леты»). Поскольку вульгарно-социологические критики отождествляли сознание и бытие, то всякое неосторожно сказанное слово, по их мнению, может превратиться в действительность, а если это контрреволюционная мысль, то и — в контрреволюцию. Отсюда и подозрительное отношение к многозначным образам, требование «стопроцентной идеологической выдержанности».
Как теперь относиться к вульгарному социологизму, пролет-культовщине, вуарповщине, рапповщине? Легче всего было бы отмахнуться от них. Но в силу чего они процветали? Уместно вспомнить здесь одну из бесед А. В. Луначарского с В. И. Лениным. А. В. Луначарский говорил В. И. Ленину, что шарлатаны и психопаты, используя наш язык, стараются «нашими же силами играть неподобающую им и вредную для нас роль»- Луначарский пишет далее: «Владимир Ильич сказал на это буквально следующее: «Насчет психопатов и шарлатанов вы глубоко правы. Класс победивший, да еще такой, у которого собственные интеллигентские силы пока количественно невелики, непременно делается жертвой таких элементов, если не ограждает себя от них. Это в некоторой степени,— прибавил Ленин, засмеявшись,— и неизбежный результат и даже признак победы»22. Вульгарно-социологическая критика, особенно разошедшаяся после статьи И. Наговицына «Гражданину Герду» («Ижевская правда», 1931, 6 марта), сыгравшей роль детонатора, была спровоцирована военно-бюрократическим аппаратом для идеологической подготовки ареста К- Герда, а после ареста — для идеологического оправдания приговора.
В 40-е годы Герд полностью замалчивался, если не считать нескольких выпадов и клеветнических выдумок в учебнике М. Гор-бушина «Удмурт литература» (1945, 1948). Для компрометации Герда утверждалось, например, что Герд входил в компанию, которая якобы развернула буржуазно-националистическую работу в газете «Выль син»23 (на самом деле Герд опубликовал в «Выль сине» только одно стихотворение), утверждалось,,что буржуазные националисты, в том числе Герд, проникли в ВУАРП 24 (на самом деле Герд сам был одним из организаторов этого литературного
2. Зак. 0040 35
объединения), что буржуазные националисты, среди которых подразумевается и Герд, оказывали сопротивление росту молодой советской литературы 25 (при этом обычно имелась в виду рецензия Герда на сборник стихов И. Ермеева; оценка, данная Гердом, не устарела и поныне).
Повторному массированному удару творчество Герда подверглось в середине 50-х годов, главным образом в «Очерках истории удмуртской советской литературы» (1957) и в предисловии к антологии «Стихи удмуртских поэтов» (1957). Главы «Очерков», посвященные 20—30-м годам, писались А. Н. Клабуковым и Н. П. Кралиной. Причем Н. П. Кралина на научной конференции, посвященной 90-летию Герда, сказала, что главы эти были закреплены за научным сотрудником А. Н. Клабуковым, но А. Н. Кла-буков не выполнял фактически свою плановую работу, отказывался от написания глав категорически 26, поэтому за главы взялась она сама. В «Очерках» Герд называется вождем буржуазных националистов, утверждается, что поэт и после конференции писателей 1930 года «не сложил оружия, продолжая писать и печатать стихи, в которых искаженно изображал коллективизацию и социалистическое строительство»27, что «классовые симпатии Герда были на стороне умирающих классов и тех, кто поддерживал их (интервенты, кулачество, националисты)»28. «Буржуазные националисты,— писали авторы глав,— выдвигали гнилую теорийку о том, что удмуртам необходимо быть подальше от влияния русского языка для того, чтобы сохранить чистоту своего языка. Так, в одной из статей националист Герд приводил длинный список созданных им слов-уродов: дискуссия — кыл ож (словесная война), телеграмма — ез ивор (проволочное известие), библиотека— книга куа (книжный шалаш), электричество — ез тыл (проволочный огонь), автомобиль — эрказ уробо (вольная телега), улида — юрт чур (ряд строений) и другие опусы националистического словотворчества, выдаваемого за метод создания письменного языка. Эти словотворческие упражнения буржуазных националистов были, по существу, диверсией в области удмуртского языкового строительства» 29. Борьба Герда за самобытность литературного языка выдавалась за националистическое стремление изолировать развитие удмуртского языка от русского, а слова-неологизмы Герда называются уродами, что доказывается буквальным переводом на русский язык. Но ведь и в других языках некоторые слова с точки зрения русского выглядят нелепыми и смешными. Дворец культуры, например, по-турецки называется культур-сарай; если буквально это перевести на русский язык, будет культурный сарай. <.........>30.
В другой главе «Очерков» Ф. К- Ермаков также утверждал, что «выразителями мелкобуржуазной идеологии в удмуртской литературе являлись писатели К- Герд, М. Тимашев, К- Яковлев и их единомышленники, которые проповедывали классовый мир среди удмуртов. Под руководством удмуртской партийной организации пролетарские писатели старшего и младшего поколения нанесли удар по гердовщине и разгромили ее» 31. Инерция обвинения в буржуазном национализме первых удмуртских писателей будет продолжаться еще и в 50—60-е годы. В 1958 году М. Гор-бушин назовет творчество К. Герда и М. Тимашева буржуазным, а стихи Ашальчи Оки — упадническими32. Вульгарно-социологические критики, отождествляющие бытие с сознанием, а сознание с бытием, будут требовать от писателей иллюстрации ложно понятых идеалов. М. Горбушин предъявляет обвинение Ашальчи Оки еще и в том, что она будто бы показывает советскую женщину несвободной и «скованной цепями». Согласно критике, Ашальчи Оки должна была показывать женщину, раз она советская женщина, счастливой и раскованной 33. Так или иначе некоторые старейшие критики тормозили осмысление творчества Герда и вообще литературного процесса 20—30-х годов. Более того, они вмешивались в ход прохождения публикаций других авторов. М. Горбушин, будучи редактором сборника поэзии 20-х годов «Золотые гусли» («Зарни крезь», 1973), снимал строки из предисловия, касающиеся творчества Герда; А. Бутолин предъявлял претензии редактору журнала «Молот» за публикацию повести «Матй» Гер-
да. Размышляя о позиции А. Бутолина в критике, Д. А. Яшин недавно писал, что он не хотел бы ни оправдывать, ни обвинять критика, лишь одно хотел бы отметить, замечает он, что А. Буто-лин и в последние годы не постарался по-новому посмотреть на обсуждаемые проблемы и поэтому не может найти общего языка с современным литературоведением и критикой 34.
Так или иначе, если в 30—50-е годы Герд был окружен частоколом самых нелепых обвинений, а гердоведение по существу было превращено в антигердоведение, то последние 30 лет ушли на расчистку тех завалов, которые были созданы на пути изучения творчества выдающегося удмуртского поэта.
1 Тридцать лет Советской Удмуртии.— Ижевск: Удгиз, 1950.— С. 140.
2 Горбушин М. Удмурт литература. Средней школаослы но педучилищеослы
пособие.— Ижевск: Удмуртгосиздат, 1945.— С. 39.
3 Кралина Н. Удмуртская советская поэзия // Стихи удмуртских поэтов.—
Ижевск: Удм. кн. изд-во, 1957.— С. 14.
4 О критике, развернувшейся в 20-е годы вокруг творчества Герда см.:
Шкляев А. Г. На подступах к реализму. Удмуртская литература, литературное
движение и критика в 1917—1934 гг.— Ижевск: Удмуртия, 1979.— С. 58—96;
Шкляев А. Г. Кузебай Герд и литературное движение 20-х годов // К изуче
нию жизни и творчества Кузебая Герда.— Ижевск, 1988.— С. 27—28.
5 Ильин Я-, Данилов В., Жуйков С, Шатров В. Тушмон идеологилы пу-
мит // Пролетар кылбурет удыеыя,—1932.—№ 1—2(3).—С. 50—51.
5 Архипов Т., Медведев Г., Коновалов М., Федоров П., Батуев В. Чебер-лыко литератураын буржуазной идеологилы пумит // Пролетар кылбурет удысын.—1932.—№ 1—2/3/.—С. 53—54.
7 Турков А. Александр Блок,—М.: Худож. лит. 1969.—С. 126.
8 Герд К. Айшон // Кенеш.— 1930.— № 38—39.—С. 54.
9 Петров М. Герд—вашкала айшон // Кенеш.—1930.—№ 43.—С. 41—42.
10 Литературная энциклопедия.— М.: Изд-во Коммунистической академии,
1929.— Т. 2.— С. 477.
11 Бутолин А. Поэзия но классовой нюръяськон // Вормон.— Ижевск: Уд
гиз, 1935.—С. I—XVII.
12 Васильев В., Лейзеров Н. Л. Теория отражения и искусство // Ленин
и искусство.— М.: Наука, 1969.—С. 264.
13 Коновалов М. Добить гердовщину до конца // Ижевская правда.—
1934.— 12 октября.
14 Коновалов М. Зечлык понна // Удмурт коммуна.— 1932, 14 марта.
16 Коновалов М. Партийной критика понна // Пролетар литература понна.—Ижкар: Удгиз, 1932,—С. 3—4.
16 Коновалов М. Литература удысын классовой саклыкез жутоно // Уд
мурт коммуна.— 1933.— 12 августа.
17 Там же.
18 Коновалов М. Год творческого подъема // Ижевская правда.—1934.—
27 октября.
19 Коновалов М. Марксистско-ленинской критикалэн мечак азяз сылйсь бы-
дэсъяно ужъёсыз // Удмурт коммуна.—1932.— 25 марта.
20 Кылзйсь. Радиокомитет пропагандировать каре контрреволюционной кыр-
занъёсыз // Удмурт коммуна.— 1935.— 9 марта.
21 Коновалов М. УдАППлэсь ужзэ выльдонлы большевик кужьш //
Пролетар кылбурет удысын.— 1932.— №2.— С. 33—34. Прямую или косвенную
критику Герда в вульгарно-социологическом духе можно увидеть также в ра-
38
ботах: Интерн. Против бегентыловщины // Активист. Двухнедельник Вотского обкома ВКП(б).— Ижевск: Издание газеты «Ижевская правда», 1930.— № 2—3; Читатель. Энциклопедические упражнения Кузебая Герда // Там же; Максимов В. Под маской левых фраз. По стопам последних выступлений Герда в печати // Там же.—1929.—№ 1(5); Ильин Я-, Данилов В., Жуйков С, Вьюгов А., Шатров В. Гердовщиналэн ымнырзэ шобыртыса вадеслы тупатске-мезлы пумит // Удмурт коммуна.— 1932.— 8, 10 января; Медведев Г. Чебер-лыко литературалэн идейной чылкытлыкез понна // Там же. —1934.— 2 октября; Пономарев Ф. Октябрь — чеберлыко литератураын // Там же.— 1932.—3 ноября; Корепанов Д. Ортчем сюресэз выльдон //Кылбурет уды-сын.— 1934.—№ 9—10; Данилов В. Пролетар литературалэн гегемон-иез понна // Пролетар кылбурет удысын.— 1932.—№ 1, 2, 3; Огорельцев А., Решетников И. Удмурт комсомолэз чеберлыко произведенный возьматоно.— Там же, Волков М. Кулак поэт // Пролетар литература понна. Критика сборник.— Ижевск: Удгиз, 1932; Коновалов М. Боевой выльдйськон пленум // Пролетар кылбурет удысын.— 1932.— № 6; Коновалов М. Чеберлыко литература удысэз выли лёгетэ // Кылбурет удысын.— 1934.— № 9—10; Коновалов М. Пролетар поэт // Молот.— 1935.— № 5; Коновалов М. Буржуазной национализмез — гердовщинаез пумозяз, выжытэм быдтон понна // Удмурт коммуна.— 4 октября; Горбушин М. Гердовщиналэн выжы. пумъёсыз // Удмурт коммуна, 1935, 4 февраля.
22 В. И. Ленин о литературе и искусстве. М.: Худож. лит., 1967.— С. 681.
23 Горбушин М. Удмурт литература.— С. 39.
24 Там же.— С. 42.
25 Там же.—С. 44.
26 Протокол научно-теоретической конференции, посвященной изучению
жизни и творчества К. Герда // РФ УИИЯЛ УО АН СССР.—С. 5.
27 Очерки истории удмуртской советской литературы.— Ижевск: Удгиз,
1957.—С. 69.
28 Там же.—С. 71.
29 Там же.— С. 24.
30 Наровчатов С. Поэзия в движении: Статьи.— М.: Сов. писатель,
1966,—С. 81—82.
31 Очерки истории удмуртской советской литературы.— С. 143.
32 Зеч малпам уж кулэезъя быдэстымтэ // Молот.— 1958.—№ 4.— С.
60-61.
33 Там же.
34 Яшин Д. Улонэн чош вамышъяса // Молот.—1988,—№ 8,—С. 41,

 


Александр Шкляев. Удмуртская литература и журналистика.
Контакты: skl-44@yandex.ru